РАННЕЕ ТВОРЧЕСТВО ПАРУЙРА СЕВАКА В КОНТЕКСТЕ ЛИТЕРАТУРНЫХ СВЯЗЕЙ

АРАМЯН А. Г.

Обращение к истокам, к первым поэтическим опытам Севака способствует глубинному исследованию творчества поэта, позволяет выделить элементы воздействия, влияния самых разных поэтов, и это неслучайно, так как период ученичества вольно или невольно таит в себе подражания, заимствования, реминисценции и др.

В контексте литературных связей творчество раннего Севака представляет значительный интерес как свидетель-ство открытости национальной литературы, вбирающей в себя из мирового многоголосия «свои» созвучия.

О том, что с самых первых шагов Севак был нацелен на поиски, о его стремлении к расширению творческих гори-зонтов свидетельствует высказанная им еще в далеком 1942 г. мысль об идее будущей поэмы, которую Севак представлял как «своеобразную «Всепоэму», своеобразную «Войну и мир», считая произведения Чаренца и Маяков-ского, посвященные Первой мировой войне и несущие в себе мощный протест против всемирной бойни, образцами, на которые можно опереться и которым можно подражать: «Здесь мои мотивы будут всемирные, и моим горизонтом будет весь мир. Никаких ограничений»[1], - таково поэти-ческое кредо Севака.

Его первые поэтические опыты являют собой мощный эмоциональный шквал сомнений, надежд, разочарований, бушующих в душе юноши, одержимого своим предназна-чением, уверенного в своих силах и в то же время сомне-вающегося, робеющего перед будущим: это и «храбрый пио-нер», неопытный и неискушенный, и вобравший в себя бетховеновскую мощь трубач, и «поэт жизни», ломающий «старые проклятые законы».

Обращение к ранним произведениям Севака позволяет ощутить широту его творческого диапазона, где, наряду с традициями великих предшественников от Нарекаци до Чаренца, сказывается воздействие «чужого», иноязычного материала, в частности, мы имеем в виду творчество Пушкина, Уитмена, Маяковского и др.

Пока полностью не опубликовано поэтическое наследие Севака, мы не можем быть уверены, что сборник «Մուտք» («Вступление»), изданный Ов. Казаряном, целиком отражает начальный период творчества Севака, однако он создает определенное представление об авторе, выявляя в нем независимо мыслящего молодого человека, выработавшего свое личностное отношение ко многим вопросам истории мировой литературы.

Творческие поиски юного Севака охватывают как родную армянскую литературу, так и мировые шедевры, сфера его интересов очень многогранна, что нашло отражение в первых поэтических опытах. Так, в цикле сонетов, написан-ных поэтом в 1941 г., ХХХIII сонет, на первый взгляд, шуточное стихотворение, герои которого поэт, его муза и друг спорят о том, какой должна быть поэзия. Обнаженная муза твердит, что «в простоте надо быть нагой», на что ей возражают: «Без рубашки, никогда!… Надень пальто!»[2].

«Нагая простота» музы и явная абсурдность желания одеть ее – тонкая ироничная иллюстрация Севака на выражение Пушкина «прелесть нагой простоты».

Этот сонет, к сожалению, не привлекший внимание севаковедов, можно считать первым обращением Севака к Пушкину, к одному из основополагающих принципов его лирики, сформулированному в черновом варианте статьи «О поэтическом слоге»: «Прелесть нагой простоты так еще для нас непонятна, что даже в прозе мы гоняемся за обветшалыми украшениями; поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем. Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность»[3]. Пушкинское стремление к «благородной простоте» было созвучно эстетическим принципам Севака, которым он был верен всегда: «Высочайшая цель для писателя быть простым, но не простеньким, «простой» означает чистый … А «чистый» и «глубокий», «ясный» и «глубинный» - ближайшие кровные родственники»[4], - писал Севак в своем литературном манифесте «Во имя и против «основ реализма», а в стихах признавался:

Անչափ կարոտ եմ շատ պարզ խոսքերի:

(Безмерно тоскую по очень простым словам).

Тоске Севака по «простым словам», «единственным и незаменимым», созвучно «ищем речи точной и нагой» в посвященном Пушкину «Юбилейном» Маяковского, и, конечно, не случайно применение эпитета «нагая», свидетельствующее о глубоком знании Маяковским наследия поэта.

Творческие шаги начинающего Севака, сопряженные с поиском ответов на трагические вопросы современности, глобальные мировые проблемы борьбы добра со злом, находят отзвук в образе лирического героя, юноши-поэта, ощущающего себя по-настоящему свободным человеком, причастным ко всему, что происходит в мире:

Պիտի ջարդոտեմ ամեն մի կապանք,

Ամեն մի շղթա՝ հոգիս կաշկանդող,

Որ կյանքը երգիս մեջ էլ մնա կյանք,

Որ չլինեն տողեր՝ խոհերս բանտող …

(Я должен разрушить любые оковы, любые цепи, сковы-вающие душу, чтоб жизнь и в песне моей осталась жизнью, чтоб не было  строк, сковавших думы).

В раннем творчестве Севака часто ощущается близость поэтике Чаренца и Маяковского одновременно, что, не-сомненно, обусловлено их типологическим родством. К примеру, мотив кровной, неразрывной связи со своим временем Севак передает так:

Օ,՜ չեմ կարող երբեք, իմ բարեկամ,

Հեռու մնալ դավից իմ այս դարի:

(О, никогда не смогу, мой друг, остаться в стороне от козней моего века).

Сравним с Чаренцем и Маяковским:

Դու քո երգով

Ընդմիշտ կապված ես այս մեծ դարին:

(Ты песней своей навсегда связан с этим великим веком).

Это было

с бойцами,

или страной,

или

в сердце

было

в моем.

Роднит героев Маяковского и Севака и вселенский размах их деятельности, оба они - исключительные личности, ответственные за все происходящее: «А я на земле один глашатай грядущих правд» (Маяковский), «предсказатель будущих бед и злоклю-чений» (Севак); они вбирают в себя боль и страдание людей: «Я, где боль - везде» (Маяковский), ему вторит герой Севака:

Ես նետվում եմ առաջ որպես բուժակ

Տիեզերքի անհուն, խոր վերքերի:

(Я бросаюсь вперед как врачеватель нескончаемых глубо-ких ран вселенной).

Описание кровавой бойни мировой войны – воскресших картин дантова ада – одно из самых впечатляющих в поэти-ке раннего Маяковского. Рассказывая о замысле своей поэ-мы «Венера смерти», Севак отмечал: «Меня, в первую оче-редь, интересует судьба всего мира, судьба земли, которая кажется мне маленьким мячом в космическом пространстве, судьба людей, маленьких и несчастных созданий»[5], для ко-торых солнце – маленькая бусинка:

Իմ բիբերի համար չնչին գնդիկ

Հուլունք մի աննշան այս արևը վերին:

(Для моих зрачков маленький шарик, обычная бусинка – это солнце в вышине).

Солнце, кажущееся маленькой бусинкой, этот прием «умышленного уменьшения» встречается у Маяковского: «Если б был я маленький, как Великий океан».

Несомненно, Маяковский оказал огромное воздействие на систему образов раннего Севака, в частности, отметим прямые реминисценции из его произведений:

Вьется улица-змея - Ու քայլում եմ փողոցով

Օձի պես գալարվող ու ճըկուն:

(И шагаю по улице, вьющейся и гибкой, как змея).

Глаза-небеса–Երկնքի աչեր:

Ощетинясь, как еж –Աշխարհն է կուչ եկել որպես ոզնի:

Вселенная спит–Նիրհող տիեզերք:

Иногда Севак использует образ Маяковского, видо-изменяя его, например, «глаза газет» у него превращаются               в «глубокие глаза моих строк»:  «Ах, закройте, закройте  глаза газет» -  «իմ այս տողերի խորունկ աչքերին»:

Также влиянием Маяковского отмечено презрительное, эпатажное отношение к богу, например:

Недоучка, крохотный божик–դալկամիտ, հիմար աստվածը անկամ:

Эмоциональные, насыщенные яркими красками сцены боев в поэме «Луна», разоблачающие всю жестокость и бес-человечность войны, близки поэтике Чаренца и Маяковского.

К примеру, рисуя натуралистическую картину боевых увечий, Севак использует блестящий образ, созданный Маяковским в «Облаке в штанах»:

Тело твое

Я буду беречь и любить,

как солдат,

обрубленный войною,

ненужный,

ничей,

бережет свою единственную ногу.

Причем герой Севака обнимает не здоровую, как у Маяковского, а оторванную ногу, что кажется нам эмоцио-нально оправданным:

Ահա մի երրորդը՝ իր կտրված ոտքը,

Որպես կնոջ իրան, ամուր գրկած:

(Вот третий, крепко, как женский стан, обнявший свою оторванную ногу).

Однако магия Маяковского не отпускает поэта, и спустя много лет, в стихотворении «Тебя нет и не будет» Севак, столь изобретательный, не ищет другого образа, чтоб пере-дать «фантомную боль» от потери возлюбленной, а снова обращается к Маяковскому, по-новому интерпретируя его:

Почему же я чувствую тебя так,

как безногий чувствует ногу,

Которой нет!

И не будет!

(Пер. О. Чухонцева)

К раннему периоду относится и знакомство Севака с поэзией Уолта Уитмена благодаря книге К.Чуковского «Мой Уитмен», которая многократно переиздавалась в 20-30-ые годы. Космический масштаб поэзии Уитмена (в центре которой «всеобщая человеческая личность», гуманистичес-кий пафос и демократизм, неординарность) необычность художественного мировидения американского поэта привле-кали  внимание многих выдающихся поэтов, среди них были Чаренц и Маяковский.

Воздействие творчества этих двух величайших поэтов-бунтарей сыграло огромную роль в становлении Севака, в формировании его мировосприятия.

О непреодолимом стремлении Севака ко всему новому, необычному, к уничтожению устаревших представлений, к чему была призвана его «неспокойная душа», вспоминает Л. Ахвердян, отмечая: «Слово вдохновение словно было созда-но для Паруйра, говорящего об Уитмене, или о другом объек-те его восхищения…»[6].

Обобщенный образ человека-космоса, человека-вселен-ной («И эта вселенная - я») - один из основных элементов поэтики Уитмена нашел почти зеркальное отражение у Севака («Человек - центр вселенной»).

Особенно ярко и непосредственно ощущается воздей-ствие американского поэта в поэме «Луна» (1942). Оста-новимся на некоторых примерах: в поэме «Этот перегной» Уитмен описывает «химическую трансформацию материи» (К. Чуковский), в результате которой земля, поглотившая миллионы умерших людей и животных, покрывается «весен-ней травой … и каждая ветка у яблонь усеяна гроздьями почек»… Уитмен восклицает: «Какая химия!».

Подражая Уитмену, Севак прославляет вечный круго-ворот природы, ту могучую жизненную силу, которую несет в себе земля, пропитанная кровью и потом, трупами людей                    и животных, она возрождается к новой жизни, но во всем  этом Севак видит не химию, он дает общегуманистическую, более эмоциональную трактовку, обращаясь к каждому погибшему человеку, называя его братом или сестрой, чья «пурпурная кровь», пропитав землю, покроет ее всходами прекрасных цветов – «это подснежник, нежная фиалка, чистая лилия, благоухающий жасмин и, наконец, роза…».

Об общем мироощущении, объединяющем человечество, о творческом родстве, идентичности образного восприятия свидетельствует стихотворение Пабло Неруды «Песнь любви Сталинграду» (1942), в котором поэт представил картину возрождения жизни также в образе земли, покрытой всходами:

Хотя ты умираешь, ты не умрешь, Сталинград!

Пусть эти руки устали, изранены и мертвы, -

новые алые руки, когда эти руки падут,

посеют на пашне мира кости твоих героев,

чтобы твое зерно покрыло всходами землю.

(Пер. П. Грушко)

Типологическая общность, объединяющая приведенные выше строки Неруды и Севака, примечательна и тем, что она отражает единство «времени и места» - произведения обоих поэтов посвящены борьбе советского народа с фашизмом.

Указанные примеры можно сопоставить с более поздни-ми строками из стихотворения Э. Межелайтиса «Колокола Сардарапата»:

Не знал палач в своем усердье черном,

Что розы алые взрастут из ран.

(Пер. Ф. Фихмана)

Но отмечая в данном случае влияние Уитмена, вспомним и Маяковского, создавшего аллегорию-воскрешение к новой жизни стран, рек, морей, всего мира: «Тогда … над всеми под тверди небес, от зарев алой, ряд к ряду, семь тысяч цветов засияло из тысячи разных радуг» («Война и мир»).

Очевидно влияние Уитмена – воздействие его каталогов– описаний – в тяготении Севака к однородным стилисти-ческим конструкциям.

Солнце как источник всего сущего – один из важней-ших образов мировой поэзии – наделено Уитменом косми-ческим масштабом, оно множественно («Миллионы солнц в запасе у нас!»), вместе с тем каждый человек несет в себе солнце:

Огромное, яркое солнце, как быстро бы ты убило меня,

если бы во мне самом не всходило такое же солнце.

(Пер. К. Чуковского)

Пафосом жизнеутверждения дышат строки Маяковского, воспевающие мощь солнца («В сто сорок солнц закат пы-лал») и незыблемость союза человека и солнца:

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца,

светить – и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой –

И солнца!

Образ солнца в ранней лирике Севака типологически схож с образами, созданными Уитменом и Маяковским: сердце лирического героя - «лазурное небо, … где пылающие солнца просят места», солнце как источник света, добра и надежды – в заключительных строках поэмы «Луна»:

Ու կբարձրանա արևը զենիթում, որպես Հույս,

Որպես հաղթանակ անմահ Բարու,

Ցրելով բերկրանք, խնդություն ու Լույս

Աշխարհի բոլոր հեռուներում…

(И поднимется солнце в зените как Надежда, как победа бессмертного Добра, сея радость, веселье и Свет во всех земных далях).

Вместе с тем образ солнца имеет в поэтической системе раннего Севака и другое, отрицательное воплощение, в чем очевидно влияние Чаренца и Маяковского. Резко, социально заострен образ солнца, свидетеля кровавой бойни у Чаренца:

Արևը թեժ մայր էր մտնում արևմուտքում –

Ու արյուն էր դաշտի վրա, թույն էր թքում:

(Жаркое солнце заходило на западе, и поле было в крови, (солнце) выплевывало яд).

Этот же образ у Севака:

Իսկ դրսում արևը թույն է թքում:

(А там (снаружи) солнце выплевывает яд).

Реминисценция из Чаренца продиктована определенной общностью тематики обоих поэтов: картины военных сражений насыщены яркой эмоциональностью, солнце, выплевывающее яд, еще больше подчеркивает апокалипсис, гибель всего живого. Кстати, у Севака мы встречаем еще один образ солнца, где оно сравнивается с гноем:

Ելնող արև, որպես վահր,

որպես թարախ…

Образ восходящего «гнойного» солнца напоминает изо-браженные Маяковским в поэме «Хорошо» картины страш-ных испытаний холодом, голодом, нищетой, над которыми царит «солнца вша» - образ, внушающий ужас и омерзение.

Метаморфозы, происходящие с образом солнца, обус- ловлены страшными вселенскими катаклизмами, и такие чуткие поэты, как Чаренц, Маяковский, Севак смогли пере-дать это.

Известно, что первые поэтические шаги Севака, его раздумья о поэтическом призвании были вдохновлены, предопределены творчеством Чаренца: «Мои первые серьез-ные опыты идут от Чаренца»,[7] - признавался он, а в докладе, посвященном 70-летию Чаренца, назвал себя одним из его духовных сыновей.

Трагическая судьба Чаренца произвела на яркого, эмоционального юношу неизгладимое впечатление: «Мне не посчастливилось увидеть его, - писал Севак, - за три года до моего приезда в Ереван его уже не было в живых. Его книги были сожжены, упоминание его имени сулило тюрьму и репрессии. Тот, кого вчера называли «становым хребтом советской армянской литературы», сегодня превратился во «врага на-рода». Но были люди, которые спрятали его книги, невзирая на опасность погубить себя и свои семьи… И с их помощью Чаренц присел на мою жесткую кровать в обще-житии, до конца раскрылся передо мной…».[8]

Чаренц был рядом с Севаком всегда. После прочтения еще в школе, в условиях строжайшей секретности, «Книги пути» ему пришлось пройти трудный путь от непризнания, непонимания Чаренца («Чаренц не был поэтом в моем вку-се») до того, как «в университете, в строгой тайне, стоящей действительно целой жизни», Севак снова прочел Чаренца и убедился, что он сам и те, кого он считал поэтами, - не поэты, и решил не писать вообще. Лишь спустя два года инстинктивно он снова стал писать стихи и убедился, что они «совершенно иного качества»: «Наверное, Чаренц убил меня с тайным намерением потом возродить»,[9] - вспоминал поэт много лет спустя. И это «возрождение» вылилось, как нам кажется, в строки сонета, которому Севак предпослал эпи-граф из Гете: «Бедный Фауст, я еще не знаю тебя…».[10] В сонете, конечно, не названо имя репрессированного Чарен-ца: сюжет его отражает этапы развития отношения лири-ческого героя к некоему «гиганту»: «В детстве разве я мог понять тебя? - сетует герой, - в юности же, прикоснувшись к тебе, почувствовал благоговение и почтение». Однако, лишь возмужав, лирический герой признает, что уже «знает ги-ганта».

Сонет, написанный в августе 1941 года, представляется нам иллюстрацией к приведенным выше воспоминаниям Севака о пройденных им этапах «познания» Чаренца,                 подтолкнувших его к созданию сонета-загадки, где очень искусно завуалирован адресат лирического героя – «гигант», поэт Егише Чаренц.

В связи со сказанным полагаем, что предложенный нами анализ сонета является вполне убедительным доказатель-ством посвящения его Егише Чаренцу[11].

В начале своего поэтического пути Севак не мог прямо назвать имя Чаренца, но в частной переписке, в письме литературоведу Ов. Казаряну от 6 июля 1942 года, раз-мышляя о своем поэтическом призвании, он ссылается на опыт Чаренца, анализируя его рубаи, в котором отражено мировидение великого поэта, его отношение к творчеству, называя его «несравненным»:

Поэт приходит в этот мир с одной незримой стрелой,

На песенный выходит лов, сжимая стрелу рукой,

Но надо мерять дар его не величиной стрелы,

А возвышающей стрелка мишени величиной.

(Пер. А. Тарковского)

Севак пишет: «Конечно, несомненно, что я поэт, и я принес с собой невидимую стрелу. Это одно обстоятельство … второе – сила удара, и куда он направлен. Сейчас для меня это вопрос вопросов»[12].

Чаренц был для Севака эталоном, опираясь на который он разрабатывал собственные творческие принципы. Влия-ние поэтики Чаренца на образно-метафорический строй, тематику ранних произведений Севака неоспоримо, вместе с тем многочисленные реминисценции из Маяковского сви-детельствуют о том, что уже в студенческие годы он был хорошо знаком с его творчеством.

К этому же периоду относится и работа Севака над поэмой «Allo, Маяковский»; из нее опубликован фрагмент (144 строки)[13], который условно можно разделить на три части: так, в начале, рисуя панораму войны «от моря до моря», лирический герой, одержимый ненавистью к врагу, призывает всех встать на защиту нашей «красно-красной» страны, которая должна родить богатырей, новых Мгеров и Давидов, чтобы приблизить день победы и увидеть свою землю возрожденной. Во второй части – обращение к Маяковскому как поэту, способному воспеть это непростое для советского народа время:

Սակայն չկաս դու, չկա և ուրիշը…

Պոեզիայի դերը չունի իր կերտողը:

(Однако нет тебя, нет и другого, поэзия не имеет твор-ца).

Предположим следующую трактовку строки «Но тебя нет, нет и другого…», – кто мог быть этим «другим»? Нам кажется, что под этим «другим» Севак мог подразумевать репрессированного Чаренца, имя которого нельзя было упоминать, но который был поэтом-трибуном, равным Маяковскому по силе и мощи таланта.

Думается, что в созании Севака обоих поэтов, помимо творческих аналогий, породнила и их трагическая судьба. И обращение Севака к Маяковскому, по нашему глубокому убеждению, было предопределено, продиктовано страстным и непреодолимым желанием через Маяковского поведать о своем, родном, духовно близком, отданном на поругание поэте, о Чаренце, имя которого было предано забвению, но память о нем оставила «кровавый след в сердце» и давит, «как огромный камень»…

Так незримо возникает образ Чаренца, и третья, заключительная часть фрагмента, посвящена долгожданной встрече лирического героя с поэтом, к нему обращены полные неизбывной любви и нежности строки:

Դիր քո ձեռքն այդ դեպքում իմ մատաղ ճակատին

Քո բազուկով գրկիր իրանը պատանուս…

(Так положи свою руку на юный мой лоб, рукой своей обними мой юношеский стан).

Кто знает, сколько раз эмоциональный, впечатлительный юноша встречался в мечтах со своим кумиром, беседовал с ним! («Чаренц присел на мою жесткую кровать в обще-житии, до конца раскрылся передо мной…»). Весь последу-ющий текст – это страстный монолог, обращенный к Ча-ренцу. Севак создал гимн своему великому учителю, о чем красноречивее всего свидетельствуют пронизанные, бук-вально пропитанные чаренцевскими образами, насыщенные экспрессией строки. Лирический герой просит поэта:

Քո գոռ շնչով լցրու թոքերն իմ աղքատիկ…

Դիր քո սիրտը կրքոտ, - թեև պակաս չէ իմ

Սիրտը կատաղությամբ մոլուցքում մխրճված,

Կրծքավանդակիս տակ…

(Своим грозным дыханием наполни мои бедные легкие, вложи свое страстное сердце, хотя и мое сердце не менее яростно, в исступлении вонзенное в грудь).

Образно-лексические параллели, использованные Сева-ком, своей точной нацеленностью еще раз подтверждают приверженность Севака традициям поэтики Чаренца:

Եվ մոլեգնած խոլ ձիդ թող ելնի արշավի

Հոգուս ստեպներում անծայրածիր այնքան…

(И исступленный, буйный конь твой пусть выйдет в поход в бескрайних степях моей души).

В этих строках отзвук чаренцевских:

Դոփում են, դոփում են, դոփում են ձիերը,

Մթի մեջ դոփում են, խփում են պայտերը:

(Мчатся, мчатся, мчатся кони, мчатся во мгле, бьют подковы).

Стремительно летящие кони – один из ярких символов поэтики Чаренца. И, конечно, мечта Севака увидеть полет этих сказочных, буйных «его коней», прекрасных и сильных, наполненных мощью и порывом, рождает ассоциации с творчеством Чаренца.

Роднит обоих поэтов и образ будущего, которым на-сыщена поэзия Чаренца. Именно поэтому лирический герой Севака мечтает стать его преемником, певцом грядущего:                      Թող որ այսօրվանից երգեմ քո ձայնով,

Քո երգերի թափի ժառանգորդը լինեմ,

Լինեմ գալիքների աստղագուշակ, ձայնող…

(Пусть с сегодняшнего дня буду петь твоим голосом, наследую песен твоих размах, пусть стану гласом, звездоче-том будущего).

Разве мог Севак в те годы публично назвать Чаренца своим духовным учителем? Позднее он вспоминал: «После невосполнимой гибели чаренцевского поколения наша ли-тература пережила страшную трагедию… Все то, что пред-ставляло литературно-художественную ценность и, несом-ненно, должно было быть похоже на Чаренца или Бакунца, воспринималось как нечто враждебное. Наконец, можно было попасть в тюрьму за чтение Чаренца, не то что за стихи в стиле Чаренца…»[14].

Есть в лирическом герое Севака что-то от «кудрявого мальчика» Чаренца: в его сердце также грохочет барабан:

Սիրտս՝ ծնծղա – զարկի, հոգիս՝ թմբուկ – թնդա:

(Сердце мое, бей в  литавры, душа – барабан, греми).

Напоминают Чаренца и образные противопоставления:            Երգս հեռուներում մոտիկից հռնդա

Մոտիկ՝ հեռուներից արևի պես կիզե:

(Моя песня издалека пусть грохочет вблизи, из ближнего далека – жжет, как солнце).

Использование Севаком элементов поэтики Чаренца, ху-дожественных приемов, близких его лексико-метафоричес-кой системе, подтверждает нашу гипотезу о том, что завер-шающий фрагмент поэмы “Allo, Маяковский” («Դիր քո ձեռքն այդ դեպքում իմ մատաղ ճակատին…») посвящен именно Чаренцу, о чем свидетельствуют многочисленные приведенные нами примеры. Севак буквально выплеснул не только тоску и скорбь по погибшему Чаренцу, но и заявил о себе как о преемнике, наследнике традиций великого поэта[15].

Изучение начального этапа творческого пути П. Севака в контексте литературных связей, несомненно, открывает новые грани в художественном освоении поэтом опыта как родной, так и иноязычной поэзии, выявляя родство эсте-тических и этических идеалов, типологические и стилисти-ческие сходства, свидетельствующие об общих закономер-ностях развития мирового литературного процесса.

ՊԱՐՈՒՅՐ ՍԵՎԱԿԻ ՎԱՂ ՇՐՋԱՆԻ ՍՏԵՂԾԱԳՈՐԾՈՒԹՅՈՒՆԸ          ԳՐԱԿԱՆ ԱՌՆՉՈՒԹՅՈՒՆՆԵՐԻ ՀԱՄԱՏԵՔՍՏՈՒՄ

ԱՐԱՄՅԱՆ  Ա. Գ.

Ամփոփում

Պարույր Սևակի բանաստեղծական առաջին քայլերը թույլ են տալիս ընկալելու նրա ստեղծագործական ընդգրկման լայնությունը, որտեղ Չարենցի գրական ավանդույթների հետ միաժամանակ երևում է Պուշկինի, Մայակովսկու, Ուիթմենի խոր ազդեցությունը: Այդ մեծ ուսուցիչների ստեղծագործական ներգործության մասին են վկայում բազմաթիվ փոխ-առությունները, նմանությունները և բանաստեղծական արձագանքները Սևակի վաղ շրջանի բնագրերում: Դրա հետ մեկտեղ բանաստեղծի ուսումնառության փուլում կարելի է հստակ տարորոշել նրան հուզող թեմաների շրջանակը՝ ժամանակի համաշխարհային հիմնախնդիրներից մինչև առանձին անհատի ճակատագրի ողբերգականության զգացողու-թյունը: Մայրենի և այլալեզու բանաստեղծական փորձի յուրացումը, անշուշտ, նպաստել է Սևակի ինքնատիպ տաղանդի զարգացմանը:

EARLY WORKS OF PARUYR SEVAK IN THE CONTEXT OF LITERARY RELATIONS

A. ARAMYAN

Abstract

The first steps of Sevak in poetry allow to experience the breadth of his creative range, where, along with the traditions of Charents, the profound influence of Pushkin, Mayakovsky, Whitman is seen. Numerous borrowings, reminiscences and imitations in the early texts of Sevak evidence the creative development of the experience of the great teachers. However, already in the period of apprenticeship it is possible to underline a certain range of topics, which excited him – beginning with the contemporary worldwide problems up to the feeling the tragedy of individual human destiny. Mastering by P. Sevak the experience of native and foreign literature undoubtedly contributed to the development of the new facets of his poetic talent.

Заметки

[←1]

Սևակ Պ., Մուտք, Ե., 1986, էջ 199 (в дальнейшем: Մուտք):

[←2]

Здесь и далее подстрочные переводы выполнены автором статьи.

[←3]

www.cooliib16/1064121read

[←4]

Սևակ Պ., Երկերի ժողովածու, հ. V, Ե., 1974, էջ 266:

[←5]

Մուտք, էջ 199-200:

[←6]

Հախվերդյան Լ.,Պարույրը, Ե., 1997, էջ 12:

[←7]

Սևակ Պ., Ինչ-ը, ինչպես-ը և որպես-ը  (Սովետական գրականություն, 1971,   N 2, էջ 11):

[←8]

Սևակ Պ., Անցյալը ներկայացած (Սովետական գրականություն, 1988, N 1,          Էջ 131):

[←9]

Սովետական գրականություն, 1971, N 2, էջ 11:

[←10]

Մուտք, էջ 108:

[←11]

Сравни: Սարինյան Ս., Պարույր Սևակ. Բանաստեղծության գիտությունը, Ե., 2006, էջ 130:

[←12]

Մուտք, էջ 189:

[←13]

Նույն տեղում, էջ 123-128:

[←14]

Սովետական գրականություն, 1988, N 1, էջ 140:

[←15]

Сравни: Գասպարյան Դ., Պարույր Սևակ. Կյանքը և ստեղծագործությունը, Ե., 2001, էջ 298: